danila_uskov (danila_uskov) wrote,
danila_uskov
danila_uskov

Categories:

Гомер и Вергилий. Два типа героев. (окончание)

Микеланджело Буанаротти. Кумская Сисилла



Мало того, что Эней попадает в само подземное царство с изощренной и проработанной «географией», так еще он полностью отдает себя в волю Сивиллы, которая является для него проводником.


«Благочестивый Эней к твердыне, где правит великий Феб, и к пещере идет - приюту страшной Сивиллы: Там, от всех вдалеке, вдохновеньем ей душу и разум Полнит Делосский пророк и грядущее ей открывает. К роще Гекаты они, к златоверхому храму подходят.»

Обратим внимание на то, что Сивилла названа «страшной», а так же вспомним, приведенные выше строки, что сам Вергилий молится хаосу, Флегетону, и мрачным теням, дабы получить у них дозволение поведать о схождении Энея в подземный мир. Отметим, что посвященность самого Вергилия в нечто, скажем крайне аккуратно, во что то как минимум родственное тому, во что посвящается Эней, налицо. И продолжим:

"В склоне Эвбейской горы зияет пещера, в нее же
Сто проходов ведут, и из ста вылетают отверстий,
На сто звуча голосов, ответы вещей Сивиллы.
Только к порогу они подошли, как вскрикнула дева:
"Время судьбу вопрошать! Вот бог! Вот бог!" Восклицала
Так перед дверью она и в лице изменялась, бледнея,
Волосы будто бы вихрь разметал, и грудь задышала
Чаще, и в сердце вошло исступленье; выше, казалось,
Стала она, и голос не так зазвенел, как у смертных,
Только лишь бог на нее дохнул, приближаясь. "Ты медлишь,
Медлишь, Эней, мольбы вознести? Вдохновенного храма
Дверь отворят лишь мольбы!" Так сказала дева – и смолкла.
Тевкров страх до костей пронизал холодною дрожью.
Сердце Эней между тем изливал в горячей молитве:"


Как я сказал, нам тут не до культов, о них нужно говорить отдельно, причем в еще более объемном тексте. Тут, же нам важно лишь то, что: «Тевкров страх до костей пронизал холодною дрожью. Сердце Эней между тем изливал в горячей молитве». То есть налицо разительная разница с тем, как и с чем имеют дело герои Гомера и с чем и как имеет дело Эней. Он полностью «с потрохами» поглощается определенной традицией, а не наведывается туда лишь за предсказанием, как герои Гомера.

Я тут не буду подробно описывать, что именно узревает Эней в своем метафизическом путешествии, нам это тут не важно. Желающие без труда смогут самостоятельно найти соответствующую главу Энеиды и прочитать. В противном случае мне бы пришлось еще и комментировать эту центральную часть Энеиды, вспомнить, например, про «Двор сосновой шишки» в Ватикане, про установку в начале 90-х готов перед этой шишкой, сферы, символизирующей злодеяния человечества против природы, матери земли и космоса как такового, провести параллели с индийскими и японскими культами и многое другое. Но тут для этого не место.

Двор сосновой шишки в Ватикане


Тут, скажу, лишь, что главное, в путешествии Энея это то, что он там встретил своего умершего отца Анхиза в особом месте подземелья, которым, между прочим, правит Кронос. Анхиз рассказал Энею всю подлинную историю Рима, то есть того города, который должен основать Эней. Так, же обращу внимание на концепцию метемпсихоза (переселения душ). Души из Элизиума, через некоторое время испив из реки забвения, вернутся обратно на землю.

Но нас тут особо интересует способ, с помощью которого на землю возвращается сам Эней. Надо сказать, что в Аид до Энея ходили многие герои античности: Геракл, Тесей, Орфей. Но такой богатой подземной географии они не обнаруживали. А еще, они оттуда возвращались тем же путем, которым и пришли, иногда встречая препятствия. Но Эней:

«Двое ворот открыты для снов: одни – роговые,
В них вылетают легко правдивые только виденья;
Белые створы других изукрашены костью слоновой,
Маны, однако, из них только лживые сны высылают.
К ним, беседуя, вел Анхиз Сивиллу с Энеем;
Костью слоновой блестя, распахнулись ворота пред ними,
К спутникам кратким путем и к судам Эней возвратился.»


Эта легкость дорогого стоит. Ибо, только уже как бы в каком-то смысле из «своего» царства мертвых, так легко можно уйти, а не когда ты там находишься в качестве гостя. Но еще специфичней эти самые ворота из слоновой кости, через которые выходят в мир не абы что, а лживые сны. Они же описаны и в Одиссее Гомера, правда никто из героев через них там не выходит:


«Странник, конечно, бывают и темные сны, из которых
Смысла нельзя нам извлечь; и не всякий сбывается сон наш.
Создано двое ворот для вступления снам бестелесным
В мир наш: одни роговые, другие из кости слоновой;
Сны, проходящие к нам воротами из кости слоновой,

Лживы, несбыточны, верить никто из людей им не должен;
Те же, которые в мир роговыми воротами входят,
Верны; сбываются все приносимые ими виденья.»


Этот момент большинство филологов называют центральным местом во всей Энеиде, а еще они ломают голову над тем, что же имел ввиду Вергилий. Нам тут только важно, что Эней вошел в качественно более плотный контакт с потусторонними силами, и что именно «оттуда» всплывает Рим. И что конечно же этот мир куда менее реален, чем тот, который «там». После этого, Эней становится посвященным и уже видимо не совсем тем Энеем, с которым мы встретились вначале Энеиды. Так, что он движется не только от олимпийских Юпитера, Афродиты и компании, к доолимпийскому Кроносу и Кибеле, он движется еще и от света и «верха» вниз во тьму, для того, чтобы вынырнуть из нее, приобретя новое «судьбоносное» качество и основать Рим.

А еще, Эней «освежает» римскую традицию человеческих жертвоприношений духам предков – манам, которые отменил, заменив людей на муку и более «вегетарианские» жертвы, Нума Помпилий еще в 7 веке до нашей эры.

«Рожденных в Сульмоне Юных бойцов четвертых и вспоённых Уфентом столько ж В плен живыми берет, чтобы в жертву манам принесть их, Вражеской кровью залить костра погребального пламя.»
И далее:

«копья он шлет и коней, у врага захваченных в битве, Руки связав за спиной, отправляет пленных для жертвы Манам, чтоб кровью залить костра погребального пламя, Также велит он к шестам имена прибить и доспехи Всех побежденных врагов, чтобы сами вожди понесли их.»

При чем, как пишут специалисты, эти жертвоприношения в основном касались манов именно пеласгов, они же аркадцы, то есть наиболее древнего народа, жившего в Риме. И, судя по всему, эти специалисты правы, так как Эней приносит пленных в жертву манам именно на Паллантии, то есть именно пеласго-аркадскому городу. А для Вергилия и, следовательно, его Энея, (не случайно именно с Паллантинцами он вступает в союз, при чем не абы какой, а родственный) пеласгическо аркадский корень со всеми его специфическими культами, является определяющим.

Пора подводить итоги. Что я хотел побольшому счету сообщить в этих постах? Два героя Одиссей и Эней у двух языческих авторов представляют собой два противоположных культурных явления. Одиссей сам, хотя и по попустительству богов, выполняет свою миссию, которую он сам хочет осуществить. Никто из богов на него эту миссию не возлагает. Эней сам хочет погибнуть в Трое в неравном бою, но боги возлагают на него миссию строительства Рима, при чем так, что шансов у него «отказаться» нет никаких. Миссия Одиссея состоит в преодолении древнего обычия. Его воля и воля его семьи, хотя и очень деликатно, противопоставляется воле судьбы, а олимпийские боги этому попустительствуют. Далее, Одиссей, выполняя свои мииссю реализуюя именно свою мечту о возвращении действуюет самостоятельно практически без помощи богов. Многие его злоключения зависили только от его личного выбора, характера, человеческих качеств. И благодаря им же он из злоключений выходил. Он претерпевает очень серьезные испытания, теряет всю команду, несколько раз оказываетс на волосок от гибели, более того, пожалуй одним из самых серьезных ипытаний для его духа явилось приплытие к Итаке, после чего ветры вылетевшие из волшебного сосуда, унесли его судно прочь. Когда же он наконец действительно прибыл в Итаку, он не может выдать себя даже близким родным и общается с ними оставаясь неузнаным, что требует от героя невероятного личного мужества. Читатель не может этому не сопереживать и не восхищаться героем ибо он есть прежде всего человек.

Эней же путешечствт едва ли не с комфортом. Он теряет только нескольких человек из команды. Он выполняет не свою миссию. Он готов остаться в качестве мужа у Дидоны, но Меркурий и силы которые его послали считали иначе. Эти силы волокут Энея как щепку. Его характер, человеческие качества, воля не являются соучастниками делания его судьбы и вообще не влияют на сюжет. Кроме разве может быть одного – благочестивости. Он покорен богам заранее. При чем всем подряд. Собственно 100% благочестивость и превращает его из человека в нечто иное. В качестве такового иного он основывает Рим. Повторюсь, испытания выпавшие на его долю если их сравнивать с испытаниями Одиссея – смехотворны. Но, главное они отличаются качественно. Его испытаниями скорее пугают нежели испытывают так как из всех испытаний он выходит не самостоятельно а исключительно по воле богов. Очень показателен его финальный поединок с Турном. И Турн и Эней и все окружающие заранее знают волю судьбы и того кого она назначила победителем. Вся битва лишь пантомима исполняемая двумя марионетками полностью подчиненных судьбе. Разве что Турн демонстрирует какую то волю, но не как не Эней.

Вергилий прекрасно знаком с «образцами» героического и с Одиссеей в особенности. Он противопоставляет Римское начало греческому, своего Эннея Одиссею. Но противопоставив их, он идет не по пути наращивания человеческой свободы и мощи, а в строго противоположном напреавлении. Он, скажу откровенно, разварачивает то, скажу аккуратно, если не революционное движение начатое Гомером, но само движение в русле которого без сомнения лежит творчество Гомера, в обратную строну, от человека и увеличения значимости его роли, к «благочестивости» и полной подчиненности судьбе. При чем судьба, как ей и положено, чем более «точна» тем из более дремучих источников черпают ее чертежи предсказатели. Эней приникает именно к самым дремучим ичтсточникам и получает полное развернутое и подробное знание своей судьбы. У Одиссея же и источники «не ахти», ну и предсказания тоже «так себе». Мутны, не подробны, иносказательны… Но они и нужны Одиссею только в кайних случаях, когда совсем не тпру ни ну. Эней же без точных рекомендаций не делает ни шагу и существенную чать Энеиды, что не мало важно, пытается разгадать то что ему было предсказано еще в Трое и поступить сообразно предсказанию. Только в Элизиуме он получает однозначные чертежи.

Но что нас, а значит и древнего аристократа должно восхищать? Если мы говорим о Одиссее, то нас восхищает его дух, его поступки, и даже порой слабости. То есть –человечность. Гомер каким то не доконца постижимым образом передает читателю и тот невероятный исторический драматизм всеимирного масштаба, который возникает тогда, когда песичнка по имени человек что то начинает новое осознавать и бросает вызов року и собственной судьбе. Этим пропитана Одиссея, этим пропитана та реальная историческая реальность которую во многом создавал и сам Гомер и которая была вокруг него.

А Эней? Что должно нас поразить? Его образ мастерски «аранжирован» второстепенными персонажами, например Лавзом и Мезенцием, Нисои и Эвриалом, которые ведут себя по Одиссеевски, пускай и с меньшим замахом, но все они погибают, при чем после смерти их ждет отнюдь не Элизиум. Но им мы можем сочувствовать подобным образом, как мы сочувствуем Одиссею. При чем это не субъективно, а вполне объективно. У них, как и у Одиссея, есть чему сочувствовать, переживать и восхищаться. Эней же старательно и принципиально всего этого лишен, и в течении всей Энеиды идет по пути отбрасывания всего человеческого. Это человеческое замещают «благочестивость», «благородство» от слов «благородный род», которые противопоставляются человеческому как таковому. Эней сам по себе, его чувства, желания, воля мысли, никого не интересуют включая собственную мать. Но Вергилий не мог так, как я это описываю, все это открыто прописать. Он делает аранжировку, маскирует пустоту главного героя описанием его чувств, (Эней куда более сентиментален, чем Одиссей) использует и другие приемы, дабы этот контраст не был уж таким очевидным. Вергилий не ставит прямо вопрос ребром: либо человек, либо силы рока, он это делает это по факту, несколько затушевывая глубину и сущностность этого конфликта. Вергилий говорит, что человек – ничто, а судьба, рок, высшие силы – все. И это правильно, так и должно быть. И если именно эти силы, а не какой то человек основали Рим, то быть ему вечным. Именно этим следует восхищаться. Восхищаться нужно специфической красотой, а главное мощью и несокрушимостью Рока, перемалывающего человеческие судьбы. Это и есть Рим и не вообще Рим (Рим вообще штука сложная и принадлежащая не только Вергилию), а Рим Вергилия, но именно с этим Римом имеем дело мы как сегодня так и в прошедшие после Вергилия времена. Именно он стал образцом. Его неколебимость ценна сама по себе. А все это и есть воля к власти, лишь слегка аранжированная человеческой сентиментальностью для запаха. Вот как, мол, эта силища катится по миру сметая все на своем пути, вы можете только к ней присоединится, и тогда вы хоть как то приобщитесь к силе, в противном случае вы даже не трава, а просто пустое место.

Что еще необходимо сказать. Все эти констатации особенно ничего бы не значили и я бы этим не стал заниматься, если бы не Гомер, а Вергилий жил на 8 веков раньше. Да, человечество выходило из некоего инферно и мы до сих пор не до конца понимаем какого именно, какие чувства, мысли терзали это человечество. Ну покорность року… Подумаешь! В древние времена все человечество пред этим так или иначе смирялось. Но Вергилий то был на семь веков позднее! А значит мы имеем дело с возвращением доисторического инферно, причем именно волевого возвращения! Так как Вергилий блестяще знал тексты Гомера, как и его окружение. Следовательно, он знал, на что руку подымал. Ему бы следовало, как Эсхилу, сказать, что его творчество «лишь крохи с пиршеского стола Гомера» и скромно постараться его превзойти. Но Вергилию нужно себя именно противопоставить, а значит он это сказать не мог по определению.

Вот такой вот возврат доисторического инферно, как ни странно лежит в основании Запада и страшно было бы и подумать, что было бы если бы не Христианство. Но христианство сейчас не "в лучшей форме", коммунизм убран вместе с СССР как реальная альтернатива, идет экономический, политический, духовный кризис, а значит мы наблюдаем возврат доисторического инферно два. Выхода может быть только два: глобальный Рим с его вечным возвращением и волей к власти, в рамках которой человек пустое место, либо новый гуманизм, коммунизм, христианство, как хотите называйте, который придаст человеку новый импульс и веру в себя.

Кибела и ее современные корибанты



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment